Нет, Варвара Яковлевна позволила себе слегка обновить свой облик только из чувства опасности, которое овладело ею, она не могла вести боевые действия в тряпье. Так моряки надевают перед сражением белые сорочки, так воины перед сечей наряжают коней в лучшие сбруи, садятся на лучшее боевое седло, берут в руки лучший меч.

А вечером, бросая в таз с водой платье Светы, Варвара Яковлевна нащупала в кармашке какой-то комочек. Вытащила. Развернула. Да, это была уже знакомая ей обертка от конфеты.

– Света, – сказала Варвара Яковлевна громко и отчетливо, – откуда у тебя эта бумажка?

– Татьяна Николаевна мне конфету подарила.

– Татьяна Николаевна? – переспросила Варвара Яковлевна голосом, который, она наверняка это знала, не понравится Пятакову. – Кто это такая?

– Наша воспитательница.

– Татьяна Николаевна – воспитательница? – переспросила Варвара Яковлевна, не сводя глаз с мужа.

– Ты что же, и не знала? – наконец и он подал голос. Вопрос его прозвучал сдавленно, вымученно и обреченно.

– Какая же из нее воспитательница? – продолжала пытку Варвара Яковлевна. – Да ее саму еще воспитывать и воспитывать.

– Что же она натворила? – спросил Григорий Иванович. Лицо его было освещено бледным и неверным светом телевизора, на экране которого детины с непомерными плечами плескались в воде, страдая и напрягаясь, хватали мяч и бросали его куда-то.

– Натворит! – бросила Варвара Яковлевна.

– Ну, это ты напрасно. – Пятаков понимал, что говорить этого не следует, но не мог промолчать.

– Что же она, по-твоему, красавица, умница? Ласточка-касаточка? – продолжала Варвара Яковлевна безжалостную провокацию.